Мясная по текстам или по драйву?
Тяжелую музыку я уважаю, только из новых ничего интересного не попадалось. Задержался на 90-х: Pantera, Otep, Ministry, Rollins Band, Downset, Rage Against the Machine. По настроению послушать хватает.
Авторская песня в последнее время ближе к телу, да и к поэтической тематике.
Похоже, все пошли спать (или на работу)...
А вот (по моему мнению) гениальные стихи о музыке:
Александр Дольский
Пианист
Вошел он в комнату ко мне и сел к роялю.
И с гор потоками камней прилюд роняет.
Вот на басах зеленый тон проснулся в роще,
И стал пейзаж со всех сторон ясней и проще.
Кузнечиками быстрых нот под солнцем скачет,
В речной волне водоворот звенит и плачет.
И вот на княжеских балах летит под крышу,
И в золотых колоколах я песню слышу.
Ее, как яблоню, трясут с веселым свистом.
Осенний сад шумит, как суд над пианистом.
Но поздно, поздно, белый зал былой столицы,
Аккорды, словно красный залп по белым лицам.
И снова полуденный лес, ромашки, маки.
И звон косы, и синь небес, и лай собаки,
И темнота. И в темноте - огонь от спички.
В далекой черной тишине - шум электрички.
От ветра занавески шелк заколыхался,
Он встал, закрыл рояль, ушел. А я остался.
Вдруг как в сказке скрипнула дверь...
Шутка! Гулять, так гулять:
Григорий Данской
Школьная история (Романс 01)
Потушите пожар
в сердце брандмайора -
сам не может справиться
брандмайор.
На снегу январском
он стоит - матерый,
опытный мужчина,
человек-костер…
В полузимнем штатском
он степенный бюргер.
Чахлые гвоздики,
греческий коньяк…
В захолустном этом
граде-металлурге
он стоит на улице
Школьной, как маньяк.
В захолустном этом
металлурге-городе,
над которым плавает
рыжий дым,
ветеран-пожарник
втрескался - и вроде
так всерьез, что кажется
снова молодым.
Он не спит ночами,
он поет на службе,
он шестой шекспировский
выучил сонет.
Он взашей всех гонит,
не желая слушать,
что, мол, его барышне
шестнадцать лет…
А я иду по Школьной
в кацавейке шкодной,
гордый, потому что
знаю наперед:
барышня к майору,
что стоит на Школьной
с чахлыми гвоздиками
не придет.
Потому что в городе
том металлургическом,
каждый где фактически
каждому родня,
в неблагоприятных
условьях климатических
барышня хронически
влюблена в меня…
Так потушите пожар
в сердце брандмайора -
сам не сможет справиться
брандмайор…
На снегу январском
все стоит матерый,
пожилой мужчина.
Человек-костер.
Еще Данской
На верхней боковой
Где ты, душа, осталась,
села в какой воронок,
покуда тело моталось
по миру, как челнок?
Покуда его носило
на скорости звуковой
в вагонах зелено-синих
на верхней боковой?
Где ты, душа, осталась?
...А было как наяву:
принесли на станцию
человека - и в поезд, в Москву.
Очнулся ночью, в дороге/
Поезд уже под Москвой.
И едут вперед его ноги
на верхней боковой.
Вот незадача почище
гоголевской: через два
часа будут Мытищи,
а дальше, понятно, Москва.
Так что это, шутка злая?
Откуда и кто такой -
он едет, куда не зная,
на верхней боковой.
Качаясь, он вышел в тамбур
перекурить. В глазах
мутно, колеса, что тамбур-
мажор, нагоняют страх.
Он шел, как слепая лошадь,
обратно на храп громовой
в свое прокрустово ложе
на верхней боковой.
Кто он, челнок? Недоумок,
с улыбочкой жил до ушей.
И вот десять клетчатых сумок,
привязанных насмерть к душе,
им брошены в Нижнем Тагиле
неведомо на кого.
А он лежит, как в могиле,
на верхней боковой...
Он думал про душу и поезд.
Душа, как в последний приют,
вцепившись в Каменный пояс,
тянулась - как парашют -
за ним. Поезда - это стропы.
Но он тогда - кто такой?
Мусор земной утробы
на верхней боковой.
О, время вспомнить о маме.
Время позвать отца.
Под потолком что в яме -
ни сердца узнать, ни лица.
Но в темноте - как будто
шарик свечи восковой -
облак поплыл. Как Будда
над верхней боковой.
С башкой утонуть бы в подушке...
Но вокруг облаков - строй.
Кто виноват? Пушкин?
А кто всех спасает? Толстой?
Под небом Аустерлица
с большой, как земля, головой
лежит он и сам себе снится
на верхней боковой.
И еще ему снится:
проснулся внизу сосед,
в спортивном трико проводница
идет закрывать туалет.
Может быть, в мире кроме
них - у него никого...
И место его в этом доме.
На верхней боковой.
И еще Данской (не смог выбрать одно из трех)
Ивиковы журавли
Снега просит душа, только снега,
Будто с родины ком земли.
В придорожном осколке неба
Кружат ивиковы журавли.
Кружат ивиковы следопыты
Над распаханной гнилью полей,
И стучат в облаках копыта
Черных ивиковых журавлей.
Снега просит душа, только снега,
Чтоб покой навсегда, навек.
Инфантильный чудак Онегин
Смотрит с грустью в двадцатый век:
На балтийские серые лужи,
На скелеты стальных кораблей,
Смотрит в небо, а в небе кружит
Стая ивиковых журавлей.
Снега просит душа на просторы
Руси, на петлицы солдат,
На погоны святым майорам,
На архангельский чинный смрад,
На церквей оловянные срубы,
Где Господь так страшно высок,
На мои деревянные губы,
На просоленный болью висок,
На обугленные села,
На расхристанные города...
Ну а в небе такие веселые
Летят вороны в никуда.
Только выше, у самого солнца,
Еще жутче и веселей
Изумрудное сердце бьется
Черных ивиковых журавлей.
Снега просит душа, только снега,
Будто с родины ком земли.
В придорожном осколке неба
Кружат ивиковы журавли.
Никуда нам от них не деться,
Чтоб не слышать их голоса,
Чтоб не били в самое сердце
Их гомеровские глаза.
Под печальное это пение
Затеряться бы да умереть.
И мне думается: это спасение,
Даже если зовется смерть.
По столетиям как по ступеням
Бегут реки, по ним - корабли...
И смеется Онегин: что смерть нам,
Если в небе летят журавли.
